Храм Серафима Саровского в Катюшках Храм Матроны Московской при Центральной Клинической Больнице г. Лобни

«Живая рыба плавает против воды, а мертвая вниз за водой. Истинный христианин идет против потока греховного века, а ложный увлекается его быстротой.»
Свт. Филарет Московский

Истории моего прозрения

Однажды батюшка дал мне почитать брошюру, которая изменила мой взгляд на супружескую жизнь...

ИСТОРИЯ МОЕГО ПРОЗРЕНИЯ

Ксения:

В церковь я пришла, когда уже была замужем. Выходила я замуж в глубоком неверии, и моя профессия тоже была абсолютно далека от Бога. Я была тренером по шейпингу. То есть мой муж женился на тренере по шейпингу, со всеми вытекающими отсюда последствиями. И вдруг, спустя какое-то время, я пришла к вере. Конечно, не случайно: было много проблем со здоровьем во время первой беременности.

Крещена я была в 18 лет: ну, покрестилась, как все, и ушла. Пожив так лет пять, я вспомнила про Бога, когда меня постигли невзгоды. И стала ходить в храм. Поначалу, конечно, не знала никаких правил: что надо говорить, как надо сделать. Может даже с каким-то суеверием приходила. Целовала иконы, ставила свечку. Такой процесс воцерковления шел очень долго. Помогло то, что родители мои тоже пришли к вере. Благодаря болезням, благодаря бедам, которые свалились на нашу семью. Появилась поддержка, мне стало духовно легче. А муж - он оставался таким, как был. Он смотрел на мое "увлечение" церковью как на хобби: вот, ты одним занималась, теперь другим занимаешься. Позанимаешься - пройдет. Но когда это стало вмешиваться в нашу семью и никуда уже от этого было уйти, тогда и началась напряженность.

Например, мне надо вычитать вечерние правила. Пока я управлюсь со всеми своими делами, получается поздно. Муж ложится спать, я ухожу куда-нибудь и читаю молитвы. Он приходит и говорит, что ты тут делаешь, что ты тут бормочешь, надо ложиться спать. Вот все и началось с каких-то моментов. Потом он понял, что в воскресенье, единственный выходной, когда он может быть дома с нами, мы уходим в храм. Чем дальше - тем хуже. Чем глубже я воспринимала свою жизнь в Церкви, тем больше появлялось у мужа ропота. Я стала чужая для него, мы поняли, что у нас разные мировоззрения, я больше не крашу ногти, я больше не хожу на безумных каблуках, я больше не укладываю волосы по часу перед выходом на улицу. Я надела платочек и хожу в длинной юбке. Мне было хорошо в этом состоянии, мне ничего не было нужно, я сидела там, внутри себя, как улитка, и ничто внешнее меня не интересовало. А мужу было тяжело это понести, но поначалу он думал, что это блажь, и все пройдет. Но потом начал понимать, что это не проходит, и тут у нас с ним начались серьезные конфликты.

Он начал запрещать мне ходить в церковь, он начал запрещать мне причащать детей. А детей батюшка благословил причащать каждую неделю, потому что они были нездоровы. А муж, наоборот, считал, что они болеют из-за церкви. Там толпа, там бабушки, все надышали на ребенка. Все причащаются из одной ложки... Если ребенок заболевал, муж сразу кричал: "Это потому что вы были вчера в церкви!" То есть другой причины болезни ему вообще невозможно было представить.

Когда я приходила к батюшке и рассказывала о своем муже, я описывала его таким, каким видела. А видела я его далеко не в лучшем свете. Я говорила: "Вот, он не дает мне молиться, он не дает мне поститься." Своей неправоты я совсем не усматривала в этом. Я все время считала, что он плохой, неверующий, а меня Господь посетил своей благодатью, и я на правильном пути. И как на танке я ехала в православие, таща за собой своих детей. И вся моя семья, родители, все мы такие правильные и хорошие, а он один - ну, что поделаешь, вот такой он у нас, больной...

 Это мнение стало распространяться на него и со стороны родителей. Мы его так и воспринимали: как бы в семье не без урода. И он тоже начал воспринимать себя так. После чего стал заявлять: а я вообще никогда не приду в храм. Я, глядя на вас, вообще не хочу никуда идти. Да, я буду таким. Каким вы меня видите, таким я и буду.

И вот в таком состоянии мы очень долго жили. Когда дошло до того, что он перестал мне давать детей на причастие, то есть утром он просто хватал их и прятал в комнату, а я не знала, то ли мне силой выдергивать их, то ли вообще не идти, я была совершенно обескуражена и поняла, что все зашло в тупик. Я поняла, что не чувствую к нему никакой любви. У меня появилась ненависть. Я даже стала думать, что хорошо бы было, чтобы он от нас ушел. Насколько мне было бы легче жить! Я бы могла спокойно ходить в храм, я бы могла спокойно молиться, сколько я хочу. Ну, конечно, мне было бы трудно материально, но Господь же поможет, думала я, как-нибудь все это разрешится, зато все мы будем православными, верующими, у нас будет полная гармония. А он - ну что же, пускай сам как-нибудь думает, решает, разбирается...

И я стала вынашивать такую мысль: как бы нам развестись. Брак у нас был невенчанный, причем чем дальше я уходила в веру, тем больше он не хотел со мной венчаться. Если раньше у нас были какие-то разговоры на эту тему, он даже говорил: ну ладно, если тебе так надо, мы повенчаемся с тобой, конечно. То теперь вопрос ни о каком венчании даже не стоял, он говорил: "Нет, чтобы еще и я сошел с ума!" Потом он сказал, что при разводе он отнимет у меня детей и докажет, что я ненормальная. Все признают, что я сумасшедшая, потому что для мирских людей я действительно сумасшедшая. Конечно, это меня немножко остановило в моей решимости разводиться, но жить было невыносимо, настолько все было сложно. И я рискнула попросить благословения старца на развод. И поехала к старцу.

Когда я приехала туда, батюшка мне сказал, что вообще о разводе речи быть не может, он сказал, что мы повенчаемся, а причины для развода никакой и нет. У меня был просто шок, я не понимала, почему все так произошло. Как же батюшка меня не понял? Я же вся правильная, я же не могу жить с ним такой жизнью, какой я жила раньше, в то же время он не хочет принимать мою...

Тем не менее, я решила, что раз нет воли Божией, то надо как-то терпеть. Но терпеть было невозможно, и у нас дошло до того, что мой муж сказал: все, мы с тобой разводимся, но знай, что виновата в этом Церковь. Естественно, при этом он хулил Бога, собирался выкидывать иконы каждый раз, когда я уходила в храм. Тогда я считала, что я права, ведь написано, что в воскресенье надо быть в храме, ведь написано, что тот, кто не с нами, тот против нас, ведь написано, что оставь отца твоего и мать и иди за Мной! Я понимала это совершенно буквально и считала, что вот так и надо, прямо идти и все. И когда все зашло в тупик, мой муж сказал: "Прежде, чем мы разведемся, я пойду к твоему духовнику, я хочу его увидеть лично, и рассказать, до чего дошла наша семья, и что я вообще, думаю обо всем этом. Я хочу поговорить с ним как мужчина с мужчиной". Ну, я не могла уже удерживать мужа, я сказала: "Ну ладно, идем".

Мы пришли к батюшке. Духовник в то время был на моей стороне. Он не видел моего мужа, он слышал о нем по моим рассказам и оказывал мне поддержку. Батюшка принял нас и довольно много времени уделил моему мужу. Он отвел его в свободную комнату, и не знаю, о чем они там разговаривали, разговор был очень долгий, но когда мой муж вышел от батюшки, это был совсем другой человек. Он просто вылетел оттуда, обнял меня и сказал: «Ну, пойдем скорей домой, сейчас зайдем в хозяйственный магазин, я тебе куплю ту кисточку, которую я сломал, когда ты кропила наш дом». Я, конечно, была поражена этому чуду, но, подозвав меня, батюшка сказал: «А ты, чтобы слушалась своего мужа. Каждое его слово! Ты поняла? Вот тебе мое благословение…» Я никак не могла осознать, что случилось. У меня снова было состояние шока. Как они нашли общий язык, почему я должна его слушаться? Но батюшка сказал: «Ты на него бочку катила, а на самом деле, ты посмотри на себя, ты не стоишь и его мизинца!»

И я стала думать, как это я не стою его мизинца, ведь я уже где-то там, наверху, так уже хорошо иду к Богу, и вдруг какой-то тут грешник, с которым я вынуждена жить и терпеть все эти мучения, вдруг – я не стою его мизинца! Но я всегда воспринимала слова священника как волю Божью. И если священник сказал, что я не стою его мизинца, я действительно не стою его мизинца. Нужно найти, почему я не стою. И я стала смотреть на мужа другими глазами и пытаться разглядеть, что же там такое священник нашел. Батюшка еще сказал: «Ты посмотри, как он тебя любит, как, я не знаю, мало в каком неправославном человеке присутствует такая любовь». Это вообще меня потрясло…

Я считала, что какая там любовь, все давно прошло, ведь как можно к любимому человеку относиться так жестоко. Но посмотрев-посмотрев, я увидела, что ведь муж работает ради нас с утра до вечера, он ради нас готов сидеть в воскресенье один и ждать; все праздники православные – Рождество, Пасха – мы уходим, оставляем его одного…

Он, действительно, столько делает ради нас! И я стала думать, а что же я делаю ради него. И выяснилось, что ничего. Не говоря уж о том, что я что-нибудь бы делала для его спасения. Я делала все ради своего спасения и спасения детей. Опять же детей я считала совершенно своими, и потом, когда я стала разговаривать с ними на эту тему, у них так и проскакивало, что папа грешник, что папа у нас нехороший, он ругается и хочет выкинуть иконы. Я поняла, что дети видят его совершенно такими же глазами. И куда это зайдет, когда они вырастут, если они сейчас не уважают отца, слово отца ничего не значит?

Я стала потихонечку менять этот стереотип. Я стала говорить, что, да, папа ругается, но в этом мы виноваты. Мы его не послушались, мы спровоцировали его. Мы плохо за него молимся! Мы молимся за него? Мы вообще за него не молимся! И когда духовник спросил: «Как ты молишься за него? Ты кладешь за него земные поклоны, ты что-то читаешь? Как ты просишь Богородицу, чтобы он пришел к вере?» А никак я не прошу! Вот он не идет, так это его личное дело. Я же сама пришла!

И я вдруг испытала к нему жалость. Я поняла, что если мы с ним разойдемся, ведь никто его не спасет! Быть может, первым порывом у меня было чувство гордыни: если не я помогу ему спастись, то кто же! Возьмусь-ка я за него, буду его исправлять. Но когда я взялась за его исправление, то увидела в нем столько достоинств, которыми сама не обладала. Я увидела, что находясь долго в храме, я запустила дом. Ведь я ходила на все воскресные и праздничные службы, на все молебны! И дома развелось много беспорядка, физически мне было не управиться, плюс маленькие дети. Я считала, что это нормально, ведь я не могу успеть все, а так я буду успевать главное. То есть, посмотрев на себя со стороны, я увидела, что я хозяйка никакая, что я не готовлю ничего вкусного, дома у нас беспорядок, мы папу не встречаем, в общем, муж у меня находится в черном теле. И тут, когда я так стала сравнивать себя и его, я вдруг увидела, что я действительно не стою его мизинца! У меня в голове произошел просто переворот!

Мы с ним решили написать, что мы хотим друг от друга. Требования к мужу и требования к жене, - так мы назвали эти листочки. Я, конечно, написала, что хочу, чтобы он ходил в церковь или хотя бы не запрещал нам это делать. А он написал элементарные вещи: я хочу, чтобы в доме был порядок, я хочу, чтобы в воскресенье или хотя бы в какие-то дни мы вместе гуляли. Я хочу иногда, хотя бы раз в месяц, получать пироги…

То есть совершенно простые, человеческие вещи.

И я подумала, что станет с моим православием, если я в воскресенье напеку своей семье пироги! Что плохого, если я наведу порядок в доме. Что плохого, если мои дети погуляют с отцом, и пускай он в это время им что-то расскажет далекое от веры, но не плохое же, не желает же он им зла! И вот, у меня что-то переломилось в душе. И я стала его очень любить, я почувствовала, что была неправа. У меня возникло чувство вины. Я увидела, что это я разрушаю нашу семью – я, а не кто-то другой!

И я стала делать маленькие попущения. Снимала платок, когда мы выходили с ним куда-то. Я согласилась ходить с ним в гости, я надела юбку не совсем уж до пят, надела брюки, потому что ему это нравилось. Я, быть может, могу снова подкраситься и подкрутиться, ведь я делаю это для него, а не для самолюбования. Я делаю так, потому что ему приятно, я почувствовала, что могу в своей семье делать то, что хочу: молиться, сколько угодно, пойти в церковь, когда заблагорассудится… Мужу было важно, что я ему уступила в чем-то, и он в благодарность согласился уступить что-то и мне. И мы начали так балансировать: я уступаю ему немножечко, что допустимо, а он уступает мне. Конечно, в главном, в основном, я бы не поступилась никакими убеждениями, например, никогда не согласилась бы на аборт. Но в пустяках, в мелочах – почему бы нет? Ведь я люблю его!

Я стала относиться к нему по-другому: он еще не с нами, его еще не посетило то, что посетило меня. Тогда почему я должна так гордиться этим, ведь неизвестно, кто из нас туда раньше придет. Я, может, буду всю жизнь свою идти и не узнаю того, что ему Господь откроет за один миг. Ведь я не могу знать, когда Бог приведет его в Церковь, и каким он станет. Я стала верить, что у нас все будет хорошо, что мы повенчаемся. Я стала верить в него. Что он сейчас, ну, такой вот бедный человек, но он все равно придет. По его терпению и смирению Господь даст ему. Ведь он смиряется перед моими «заскоками», как он это понимает. У него, на самом деле, терпения гораздо больше, чем у меня. Ведь мне было все равно, что с ним будет, лишь бы мне не мешал. А он все время говорил: «Ну как же я вас оставлю, что вы будете есть?» То есть, у него душа болела за нас. Хотя у меня, как у православного человека, душа по этому поводу не болела. И я поняла, что действительно, по делам нашим осудят нас. А не по тому, сколько мы выстояли в церкви и сколько часов мы молились…

Дети спрашивают: «А почему папа у нас не молится?» Раньше я бы сказала так: «Потому что он не понимает ничего, потому что он грешник». А теперь отвечаю: «Он молится, но про себя». Он стесняется еще. Мужчинам можно молиться про себя. И перед едой, когда мы читаем молитву, они спрашивают: «Пап, ты молишься там?» И он, понимая, что я как бы его защищаю и повышаю его авторитет, урчит им: «Да-да, молюсь я, молюсь», - отстаньте, мол. Потом я вдруг услышала как-то утром, когда была занята своими делами и он кормил детей без меня, что он сказал им: «Почему же вы не помолились? Ведь вам мама не разрешает есть без молитвы. Почему вы не молитесь? Вот когда мамы нет, так вы сразу и забываете?» И для меня, конечно, это было очень важно. Я поняла, что я на правильном пути. Что только любовью я спасу его и спасу себя. И вытащу всю нашу семью.

Потому что так, как я действовала раньше, действовать просто нельзя, запрещено! Я увидела это на практике…

Потом он вдруг сделал нам полочку для икон. Это был для нас, конечно, огромный праздник. А однажды он сказал мне «Давай повенчаемся, мне стало так хорошо с тобой, что я согласен повенчаться». Ну конечно, у меня радости не было предела, и я выражала ему эту радость теми способами, какие были приятны ему.

Сейчас я не могу сказать, что все так уж хорошо, бывают взлеты, бывают падения, бывает, мы не понимаем друг друга. Но я иду путем уступок. Путем жертв любви друг ради друга.

Не может один человек спастись, не думая ни о ком из близких. Нельзя идти ко спасению по головам, за счет других. С ужасом думаю о том, к чему я вела свою семью, ведь действительно, я бы не смогла дать мальчикам того, что дает им отец. Сейчас я вижу только большие плюсы от того, что мы с ним вместе. Пускай это очень тяжело, постоянно тяжело, пускай это постоянная работа, не расслабиться ни на минуту, но сейчас я все-таки чувствую, что наша семья – счастливая.

Да, он придирается ко мне. А так бы я никогда не узнала, что здесь у меня плохо, там у меня плохо. Я на это смотрю, как на двигатель, который меня все время подталкивает. И то, что он не такой вот правильный, не кроткий, не попускает мне, это тоже хорошо, зато он сумел показать мне мою гордыню. Через него я увидела свою неправоту. Раньше, когда он кричал, я даже не вслушивалась, старалась пропускать мимо ушей. А когда прислушалась, то поняла, что он прав. Только, может, сила выражения у него не соответствует моим оплошностям. И я ему говорю: «Ты потерпи на мне, я все исправлю. Я же терплю то, в чем ты не идеален. Так потерпи и ты…» И то, что я все-таки признаю эти свои оплошности, а не просто отмахиваюсь от него: «Опять ты скандалишь!» - для него много значит.

Сейчас я вижу, что дети подросли и очень тянутся к отцу, и это хорошо, это вообще нормально для мальчиков. Он уже не хулит Бога, он хотя бы принимает нашу позицию. И дети знают, что папа – где-то пускай в глубине души, - но верующий человек!

О МОЛИТВЕ

Елизавета Пархоменко:

Святые всех времен утверждают: христианин всегда должен помнить о четырех составляющих духовной жизни и продвигаться во всех четырех направлениях. Это: доброделание, участие в богослужебной жизни Церкви и ее Таинствах, личная молитва к Богу и чтение духовной литературы. Эти четыре точки, четыре пункта – по сути, различные проявления одного стремления, стремления человека встретиться с Богом. Молитва, говорят святые, это беседа с Богом, обращение одной личности к Другой. И в этом смысле индивидуальная молитва дома, и молитва соборная за богослужением, и чтение и размышление о духовных вещах, и доброделание – все это можно назвать молитвой. Действуя в каждом из этих направлений, человек обращается к Богу либо непосредственно, либо через ближнего.

Святой Феофан Затворник писал своей духовной дочери: «Вы совершенно верно определили для себя основную цель жизни – соответствовать высокому достоинству человека. Для этого вовсе не обязательно (во всяком случае, чаще всего) кардинально менять внешнюю сторону своей жизни, основные изменения касаются сокровенной духовной жизни человека. Обычно можно по-прежнему работать, интересоваться теми же предметами, что и прежде. Только все это наполнится иным содержанием, все это будет важно не само по себе, теперь человек через все это будет восходить к Богу».

Христианин, живущий в миру, не может молиться целыми днями. Любовь к ближним для него – основной вид молитвы. Апостол Павел говорит: Непрестанно молитесь. Доброделание во всех видах и, в первую очередь, как любовь к окружающим людям, должно стать фоном всей нашей жизни, тогда мы исполним или приблизимся к исполнению заповеди апостола.

Самоотверженное, сопряженное с терпением и любовью служение ближнему – превыше всех других добродетелей, - учат святые. Иоанн Лествичник писал: «Любовь больше, чем молитва. Молитва – добродетель среди прочих, в то время, как любовь обнимает собою все добродетели». А другой святой, сравнивая доброделание с другими подвижническими трудами, говорил: «Даже если брат, постящийся шесть дней кряду, подвесит себя за ноздри, он все равно не сравнится с тем, кто заботится о больных».

Если говорить о молитве в более узком смысле: о молитве личной, домашней, то, конечно, легче всего молиться в тихом, уединенном месте. Но редко удается найти такое место и время. И это, конечно, не должно стать препятствием в молитвенных упражнениях. Те, кто жили в общежитии, знают, как тяжело было вначале отключиться от всего окружающего и сосредоточиться на занятиях. Однако при старании вскоре можно научиться даже в шуме и суете заниматься, к примеру, научными трудами. Так и в молитве: безусловно, сложнее молиться в отвлекающих условиях, но это возможно. В случае же успеха человек будет обладать бесценным умением в любых обстоятельствах поддерживать связь с Богом, научиться не позволять окружающему хаосу прорываться в его душу. Если вообще нет возможности помолиться дома, можно помолиться и в транспорте, и на прогулке с детьми.

(Брошюра «Как жить с неверующим супругом»,Санкт-Петербург, 2011г.)

Мария Андронова / 06 июня 2014

00
    |  5052 просмотра  |  1 комментарий

Комментарии

Для того чтобы добавить комментарий вам необходимо зарегистрироваться или войти на сайт.